Показать меню
Театр
Репетиция оперы: репортаж призрака
Рафал Олбински. Аида

Репетиция оперы: репортаж призрака

В Москве — премьера «Аиды» Петера Штайна

11 апреля 2014 Вячеслав Курицын

Аида, эфиопская пленница царских кровей, полюбила египтянина Радамеса, способного полководца, на чью любовь претендовала и дочь фараона Амнерис. Полководец, как водится в таких случаях, предал родину. Радамеса и Аиду замуровали. Амнерис тоже умерла — на их могиле. Это было давно, а когда точно, не знает даже композитор Верди, сочинивший про эти дела оперу, действие которой происходит в некотором абстрактном экзотическом прошлом. Неверной московской весной эту историю ставит в Музтеатре Станиславского и Немировича-Данченко семидесятисемилетний немец Петер Штайн. Это он придумал, чтобы Амнерис покончила с собой, композитор вообще-то завершал тем, что она нравоучительно распевает над плитой, прихлопнувшей беззаконных влюблённых.

 

Энергичный человек, лица в темноте не вижу, объясняет по-французски группе собравшихся вокруг него людей, что Радамес будет входить (или уходить?) не в бок, а под большую арку. Отдельно обращается к жрецам и министрам: «Жрецы и министры! Вчера в финале было необходимо встать, а вы не встали!»

Петер Штайн на репетиции "Аиды". Фото - Олег Черноус

Я только вошёл, пытаюсь сообразить, что именно сейчас происходит. Женщина дважды оборачивается, и кажется, я слышу, как она недоуменно обронила слово «мужчина»… Дескать, почему тут стоит мужчина? Я как раз допускаю, что могу стоять не там, где надо, я на репетиции «Аиды» в Музтеатре Станиславского, обещал вести себя тихо и никому не мешать, сейчас отойду, но меня удивляет, что я совершил что-то не то именно по гендерному признаку. Ах, вот оно что. Люди начинают вдруг петь, и я понимаю, что стою за женской группой хора, действительно, все мужчины — с другой стороны полукруга, я поспешно туда перехожу, смешиваюсь с существами своего пола. Этот разношёрстный коллектив: вот пенсионер с лицом завсегдатая доминошного кружка, вот фат в вызывающих сапогах, вот хипстер в кроссовках — хор. Здесь на меня не косятся и не удивились бы, наверное, если бы и я подпел, но я слов не знаю.

Я не понимаю в этот момент, что хор будет стоять на том же месте и во время спектакля, что его слышно в зале, что это — боевая позиция. Мне сказали, что репетиция на большой сцене, я вошёл туда изнутри театра, полагая обнаружить большое светлое пространство, сцену и зал одновременно, а оказался в помещении пусть и громадном, как заводской цех, но очень тёмном, и тут люди вокруг запели, и я всмятку сообразил, что, наверное, репетиция проводится за закрытым занавесом и состоит на данный момент в дрессировке хора.

Вот он мгновенно исчез, хор, я даже не понял куда, а я остался ждать, что сейчас он вернётся, что объявили, не знаю, перекур. Издалека раздается пение: мужчина и женщина, я почему-то решаю, что это где-то «в учебных классах» (хотя какие «учебные классы» в театре; просто я сильно смущён присутствием на священнодействии и мало соображаю), что это параллельная работа, а основная сейчас возобновится здесь.

Некоторое время я ошалело брожу по сцене, среди каких-то занавесок и фальшивых стен. Я не знал, что сцена настолько большая. С какой стороны зал, не ясно. Вокруг золотого банана-курильни, включён дым, дополнительно уменьшает видимость. На меня движется лестница метров десять в высоту, поспешно отхожу вглубь, под сень огромного шахматного коня. Конь не из «Аиды»: я знаю, мне раньше рассказывали, что декорации к «Итальянке в Алжире» не влезают на склад, а потому хранятся на окраине сцены. Постепенно я понимаю, что тусовался с хором сбоку, в «кармане», а собственно сцена, выходящая в зал, вот за теми огромными конструкциями, и голоса раздаются именно оттуда. То есть центр репетиции — там, и она вовсю идёт, а вовсе не пауза.

Лариса Андреева, Петер Штайн, Роман Улыбин, Дмитрий Ульянов, Нажмиддин Мавлянов - на репетиции оперы "Аида". Фото - Олег Черноус.

Мужчина явно поёт баритоном, и я догадываюсь, что это отец Аиды, царь эфиопский (единственный баритон в опере), убеждает дочь склонить влюблённого в неё Радамеса, полководца египетского, чтобы тот изменил родине. Догадаться нетрудно: я знаю, что репетируют третий и четвёртый акты, а эта жизнеутверждающая беседа происходит как раз в начале третьего. Пытаюсь обойти конструкцию, выхода на авансцену нет. Вскоре уже знакомая мне лестница приходит в движение, и не только она. Чёрные шпалеры ползут вниз. «Головы! Осторожно, головы!» — лейтмотив реплик на сцене на протяжении всего вечера. Белый куб проехал, декорация меняется по ходу акта. В «Аиде» семь сцен, автор просил менять декорации после каждой, режиссёр так и делает, с шестью переменами. В результате в конструкции организуется трапециевидный проём, и сквозь него я вижу вдруг в голубой подсветке (словно тучи разошлись и небо мелькнуло) дирижёра Феликса Коробова: мимолетное видение, волшебный просвет.

Пол в двух метрах от меня вдруг едет вверх, кусок сцены с курящимся бананом (это лодка, а не банан, впрочем) поднимается, обнажая механизм, перекрещенные железные мускулы машины. Четверо хористов забираются на декорацию и распластываются там сверху, словно таясь от кого-то: наверное, я пойму, что имелось в виду, когда буду на днях слушать спектакль. На сцене метки — «Дым», «Крылья», «Трибуна. 1 акт, карт.2». По этим меткам фиксируются декорации. Жрецы (или министры) сгуртовались вокруг фараона (если это фараон) и густо выводят «Радамес! Радамес!» В оркестровой яме в данный момент пусто, но несколько музыкантов, группка духовых и большой барабан, репетируют свой кусок в глубине сцены, подстраиваются под «Радамес, Радамес».

Прямо у выхода со сцены закуток с брусьями для балетных, они тут разминаются. В «Аиде» есть что сплясать. Танцовщицы, как кошечки, потягиваются на полу, принимая позы, которые в другом контексте воспринимались бы даже и не напишу с какой температурой, а тут спокойно, как чистые формы, люди работают. Представитель МЧС играет в телефон. Мечи, копья и ещё какие-то колюще-режущие прибамбасы торчат из пластмассовых мусорных баков. Сначала я удивляюсь, что Штайн потащит на сцену современный пластмассовый мусорный бак, а потом соображаю, что баки — просто тара.

В какой-то момент в глубине сцены, когда я пытался подслушать разговор двух актёров в боевых шлемах (что-то про гаражный замок), меня вновь обволакивает и оттесняет внутрь декорации женская часть хора. Очень спокойный хормейстер голосом столь отвлечённым, что сразу вспоминается, в каких отношениях опера находится с вечностью, велит подопечным включить мягкое сопрано. А одна, молоденькая, ухитрялась писать между куплетами эсэмэс, если мне простят такое вульгарное слово. Хор снова разбредается. «Говорят, будет прогонять сегодня от начала до конца». — «Да ради бога!» — «Нет-нет!» Видимо, у каждой свои планы на вечер.

«Прыгалку кому?» — «Володя, подай вправо». — «Маэстро, значит, вы вляпались в какое-то дерьмо». — «Какая, говорю, двойная сплошная. А он лыбится». — «Парики ещё не все готовы». — «А почему убрали? Не видно, что ли?» — «Какую шоколадку? У меня пятьдесят копеек в кармане». — «Прыгалку Радамесу». — «Тебе идёт ряса».

Прыгалку (скакалку) Радамесу нужно, чтобы ему связали руки, с ней прибежала небольшая брюнетка с чуть вздёрнутым носиком. Она везде — за пультом, у декорации, позже я и в зале её увижу: руководит певцами, кому когда выходить, следит за монитором, видеооператора за рукав оттащила из-под наезжающей конструкции. Видимо, это ведущая спектакля, есть такая должность, зовут её Олей, а фамилию я узнаю из программки, мог бы и сейчас узнать и сказать, но пусть репортаж остаётся таким слегка привиденческим: я ни с кем не вступаю в контакт. Ничего специально не выясняю, просто хожу и смотрю.

Антон Зараев, Анна Нечаева, Дмитрий Ульянов, Нажмиддин Мавлянов на репетиции оперы "Аида". Фото - Олег Черноус

Штайн в зале, на режиссёрском месте, очень моложавый, живой. Живёт он в Италии, а здесь говорит на четырёх языках: на английском — с актерами (через строгую переводчицу с руководящим голосом), по-французски — с соратниками по постановочной бригаде, по-немецки дал в фойе интервью телевизионщикам (а мимо в этот момент пропрыгали две прекрасные танцовщицы, откуда куда — бог весть). «На четырёх», — я сказал для словца слегка красного, по-русски Штайн высказывается нечасто и отрывочно: «Раз-два-три», «Повторяем»… Требует больше места для прохода Аиды, куда кому встать, «иначе никто не увидит ни отца, никого». Созвал в зале певцов, очень энергично им рассказывает про то, кто кого любит, после перерывчика решительно поднялся на сцену, вошёл в проём-трапецию, громко чихнул, созвал кворум и начал гонять жрецов по лестнице. «Нижние юбки подрежем, и верхние юбки подрежем тоже». Крупный актёр, которого я принял за фараона, путается в юбках, поминутно оборачиваясь со ступенек, спрашивает несколько раз: «Нормально так? Так нормально?»

Нормально, да. Покой окутывает душу, когда наблюдаешь нормальную работу машины театра, сотни людей перемещаются по замысловатым траекториям, хорист в цивильной одежде не отличается от журналиста с блокнотом и от рабочего сцены, египтянин — от эфиопа, но в нужный момент каждый окажется в своей форме на своём месте, вспыхнет ежедневное чудо спектакля.

Штайн говорил в интервью пару раз, что видел всего две-три постановки «Аиды» и никогда не видел разухабистый блокбастерный спектакль Дзефирелли на Арене в Вероне. Сейчас он повторяет это в телекамеру. Девушка с микрофоном интересуется, от каких решений Штайн сразу отказался, а он что-то толкует против помпезности, против огромных сфинксов и колонн в форме лотоса: «Это интимная история, любовный треугольник» и постановка соответствующая. Неразмашистая. Смотришь из зала — декорации и впрямь не то что минималистские, но лаконичные. Но я видел их со стороны сцены: какая там машинерия грандиозная — за лаконизмом.

Монтаж декораций оперы "Аида". Фото - Олег Черноус

Чудо — вещь во многом технологичная. А волшебство как заводится в механизме — стороннему глазу не разглядеть.

«Аиду» Штайна споют в Музыкальном театре Станиславского 11, 12, 14 и 16 апреля

См. также
Все материалы Культпросвета