Показать меню
Дом Пашкова
Не считая собаки
Елизавета Бём. Силуэтная иллюстрация. 1880-е

Не считая собаки

Муму. К 160-летию публикации повести Ивана Тургенева

30 апреля 2014 Константин Богомолов

Автор этой рубрики имеет давнюю склонность внедряться туда, где, по его мнению, некая яркая история не до конца разыграна; либо где исторические и документальные источники в какой-то ответственный момент замолкают или не договаривают. Автору далеко до тыняновской смелости начинать там, где кончается документ. Тем не менее к предлагаемой формуле "Исправленному верить…" читатель волен, при желании, добавить вопросительный знак.

           

Диагноз: Муму

В поздние советские годы Областная психиатрическая больница, вольготно раскинувшаяся на 8-м километре Сибирского тракта в городе Свердловске, была флагманом уральской психиатрии. Здесь внедрили новые формы трудотерапии для пациентов и инновационные формы работы для врачей. Психиатры были избавлены от бесконечной чернильной  обузы — истории болезни они надиктовывали в специальную телефонную трубку. На другом конце провода располагался магнитофонной центр, где анамнезы и эпикризы в режиме онлайн писались на огромные бобины.

Вышло так, что в свои пятнадцать лет я был оператором этого магнитофонного центра, обеспечивающим процесс. Время от времени я включал звук, чтобы проверить качество записи. Часто по этим отрывкам можно было понять дальнейшую участь пациента. В тот день запись шла из отделения, куда попадали в основном безнадежные экземпляры. "Больной плохо отражает реальность, — услышал я голос психиатра, — затрудняется ответить на элементарные вопросы общественно-политического плана, не может назвать фамилии руководителей государства и партии. На вопрос о любимых прочитанных книгах неизменно  отвечает: "Муму". 

 

Собаки и рабство          

В апреле 1852 года двадцатичетырехлетний офицер Лев Толстой не был обременен военными обязанностями. Каждый день он ходит на охоту, а вернувшись, берется за отделку сочинения под названием "Детство". Он не уверен, что из этой пробы пера выйдет толк и ему взаправду суждено стать писателем. Слог слишком небрежен и слишком мало мыслей, чтобы можно было простить пустоту содержания, — типичная запись в его дневнике. Уже пятый год он ведет этот дневник, которому доверяет сокровенные помыслы, терзания и надежды, не забывая, впрочем, зафиксировать и повседневность как она есть. В этом месяце его, охотника, особенно занимают собаки. Они плохо травят, вяло скачут. Ежели завтра будет то же, то уничтожу борзых, — сурово сообщает он 21 апреля. Наступает это завтра, автор дневника выезжает на охоту с самого утра. А что собаки?  Собаки и скачут и нет; поэтому не знаю, на что решиться. После обеда он идет без собак. Ходил стрелять и думал о рабстве. На свободе подумаю хорошенько — выйдет ли брошюрка из моих мыслей об этом предмете.

Лев Толстой не уничтожит ни одной собаки и брошюрку о рабстве не напишет. Но как не поверить в мистическую жизнь творческих идей, которые подчас скачут резвее всех борзых? Ведь пару дней спустя другой, уже состоявшийся писатель Иван Тургенев примется вдруг писать "брошюрку", в которой ему придется уничтожить собаку, чтобы, не стесняя себя, подумать о рабстве.

 

Э. Лами. Иван Тургенев, 1844

 

Автор "Записок охотника" и сам был не прочь поохотиться в эти весенние дни. Но 16 апреля 1852 года его арестовали и сопроводили в съезжий дом второй Адмиралтейской части, что в Петербурге на Офицерской улице близ Театральной площади. Здесь он и напишет "Муму". Говорят, все мы вышли из гоголевской шинели — но "Муму", если присмотреться, выскочила из гоголевского савана. История тургеневского ареста началась в тот февральский день, когда в Москве внезапно умер Гоголь. В марте потрясенный Тургенев пишет возвышенный некролог. Но "Санкт-Петербургские ведомости" его не напечатают, поскольку помещать некрологи о Гоголе запрещено председателем Петербургского цензурного комитета Мусиным-Пушкиным. Тургенев не собирается специально лезть на рожон, но один из московских приятелей попрекнет его в письме: мол, как же так, сам Гоголь умер, а Питер нем как могила. Да нет, шутишь — и задетый за живое Тургенев отправляет свой некролог в Москву. Москва вечно не знает или не хочет знать, что делается в Северной столице, и "Московские ведомости" помещают корреспонденцию из Петербурга. Скандал разражается резко и бурно, Мусин-Пушкин зачем-то врет Николаю Первому, будто лично предупреждал Тургенева о том, что отзываться на смерть Гоголя у государства нужды нет. Император велит поместить глухого к нуждам государства сочинителя под месячный арест и затем отправить его в ссылку в родовое поместье. И вот его везут на съезжую, где вообще-то известному литератору из знатной дворянской семьи не место — сюда обычно свозят забулдыг и мелкий криминальный элемент.

Считается, будто Тургенев писал "Муму" под звуки бича, гуляющего по крестьянским спинам в соседней камере. Это не так, а жаль, ведь тут бы вышел прямой прозаический пандан к некрасовскому поэтическому шедевру:

Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на Сенную,
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из ее груди,  
Лишь бич свистал, играя…
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!"

Кнут с игривым свистом лег бы на эту историю еще и потому, что, прежде чем окончательно стать литератором, молодой Тургенев успел послужить в Особенной канцелярии Министерства внутренних дел под началом незабвенного В.И. Даля. Уже на самом закате жизни Тургенев признался в одном письме, как по халатности, переписывая бумагу, влепил какому-то несчастному вору вместо 30 ударов плети — тридцать ударов кнута.

 

Юрий Ракутин. Дворник Герасим. 1960-е. Картинная галерея г. Красноармейска

 

Останься Иван Сергеевич сотрудником МВД — и в съезжем доме на Офицерской улице пороли бы и тех мужиков, которым прописал бы кнут набивший руку Тургенев. Но он выбрал шаткую стезю литератора и теперь сам был на съезжей. Однако пороть его не стали и даже оградили от варварских звуков. После того как он написал объяснительную на имя наследника престола (тот замещал отца, отбывшего в командировку), его перевели в комфортабельную комнату при квартире урядника, проживающего здесь же, в части.

В середине мая Тургенев закончил "Муму", покинул съезжую и отправился к себе в Спасское отбывать ссылку. Но прошло два года, прежде чем "Муму" залилась звонким лаем со страниц некрасовского «Современника», а впоследствии перебралась в детские хрестоматии и на обертки конфет. Это в будущем — а сейчас взрослые и очень серьезные люди обсуждали вопрос о целесообразности данной журнальной публикации, а затем с еще большим тщанием размышляли, возможно ли пустить "Муму" в трехтомник тургеневских повестей и рассказов. Министр народного просвещения Норов, председатель Петербургского цензурного комитета Мусин-Пушкин, товарищ (читай, заместитель) министра народного просвещения, поэт князь Вяземский и еще один будущий русский классик Гончаров, по совместительству бывший цензором, читали и перечитывали "Муму" по долгу службы — и знай об этом уральские психиатры конца двадцатого века, они бы, вероятно, не рассматривали чтение "Муму" в половозрелом возрасте исключительно как признак дебилизма.

 

Прототипы

Итак, "Муму" вышла в люди в мартовской книжке "Современника" за 1854 год. Однако нынешние календари памятных дат предлагают отмечать 160-летний юбилей в апреле, и в этом есть резон. Журнал вышел к середине марта, но по новому стилю это уже практически апрель. А до многих подписчиков, живущих вне Петербурга, номер дошел и вовсе в мае. Впрочем, были избранные счастливчики, которые прочли "Муму" в списках либо услышали в авторском исполнении сильно заранее. И вот, например, приятель Тургенева Е.М. Феоктистов пишет из Крыма в сентябре 1852 года: …сделайте одолжение, велите переписать вашу повесть, которую в последний раз в Москве читали нам у Грановского и потом у Щепкина, и пришлите мне её сюда. Все здесь живущие жаждут прочесть её. Это, заметим полтора века спустя, очень трогательно, когда нет у Крыма других запросов в столицы, кроме новой повести Тургенева. (Что до Феоктистова, рукопись "Муму" он так и не получит и проделает примечательный путь из вольнодумцев  в самые свирепые охранители, а в год смерти Тургенева (1883) станет первым цензором России — начальником Главного управления по делам печати, и Тургенев в своем дневнике не оставит это назначение без внимания: У нас в России все мрачней и мрачней. Феоктистова (этого архимерзавца!) сделали начальником над печатью.)

Разумеется, читатели "Муму" без труда обнаруживали ее антикрепостнический пафос. Но интерес к новой повести популярного автора строился еще и на том, что читателю предлагался новый уровень достоверности. Прототипы были почти у всех персонажей. За Герасимом стоял столь же глухонемой и столь же наделенный незлобивой силой дворник Андрей, в реальности покорно утопивший свою собачку по приказу барыни. Пьяница Капитон так и остался в повести Капитоном, за Дядей Хвостом стоял буфетчик Антон, а в лице лекаря Харитона, лечившего свою барыню от всех недугов лавровишневыми каплями, Тургенев вывел сводного своего брата. В недавних "Записках охотника" тоже  было предостаточно прототипов. Но Тургенев совершил в "Муму" доселе почти немыслимое. В старой мерзкой барыне, доживающей "последние годы своей скупой и скучающей старости", он дал духовный портрет своей не так давно скончавшейся матери.

 

Дом на Остоженке Варвара Петровна занимала в 1840-1850-е

 

Впрочем, Варвара Петровна Тургенева была колоритней своего литературного двойника, созданного ее сыном. Верная заветам старого барства, она, кажется, мнила себя локальным продолжением Екатерины II, но больше походила на Павла I, разом пародируя и ту и другого. В своем доме она держала министерства и департаменты, назначала и низвергала министров и столоначальников из числа своих слуг, себя звала то царицей, то регентшей, старшего сына величала наследником престола. Повседневная ее жизнь сопровождалась вычурными церемониями и ритуалами. Когда ей читали письма, то прежде флейтист выводил мелодию, готовя барыню к получению информации. Мелодия была грустная, если письмо было безрадостным, и веселая, если письмо содержало благие вести. При этом она была довольно образована и начитана. И подобно Екатерине, одной рукой хватая своих подданных за жабры, в другой всегда держала томик Вольтера. 

 

Москва. Остоженка 37. Дом-музей Тургенева. Место действия "Муму"

 

Но Тургенев все же не решился дать точный портрет, так что получилась вроде бы Варвара Петровна, а вроде бы собирательный образ. Герасим же вполне сознательно был возведен автором в собирательный образ русского народа, пока еще терпеливо безмолвствующего, но в будущем готового громко заговорить. И утопление собаки — это, конечно, символический акт, без которого повесть лишилась бы обличительной силы, слезы и нерва. Но никем не замеченная неувязка заключалась в том, что Герасиму топить собачку было просто незачем. Ведь, утопив свою Муму, он не идет назад к барыне, но самовольно уходит в свою деревню. И ничто не помешало бы ему взять Муму с собой. Эта гибель не обусловлена внутритекстовыми обстоятельствами, эта гибель нужна автору, но не герою. Автору, который в ранней молодости побывал в шкуре Муму, когда сам едва не был утоплен.

Эту историю Тургенев опишет лишь за три месяцев до смерти — впрочем, не найдет уже сил писать, очерк "Пожар на море" запишет под диктовку Полина Виардо.   

 

"Единственный сын своей матери"

В 1838 году, вскоре после окончания Петербургского университета по отделению словесности, девятнадцатилетний Тургенев направился продолжать свое образование в Берлин. Россия в ту пору еще не встала на рельсы, так что в Европу русские попадали морем. Пароход "Николай I" делал рейсы между Петербургом и Любеком. Провожая сына на причале, Варвара Петровна взяла с него клятву ни с кем не садиться за карты. Но именно этим занялся Тургенев на борту. Он играл впервые и безумно выигрывал. Глядя на столбики золота около своих вспотевших рук, Тургенев понимал, что сейчас он разбогатеет. Тут и раздался крик "Пожар!".

На пароходе было более 130 пассажиров, среди них и князь Вяземский, который пятнадцать лет спустя в роли цензора будет, в частности, решать участь "Муму". (На этом борту не хватает другого цензора "Муму" — Гончарова, но тому, кто уготован к плаванию на фрегате "Паллада", пароход "Николай" мелковат.) Почти все чудом спаслись — и почти все потом в деталях и красках вспоминали вовсе не сам чудовищный пожар, но поведение одного-единственного пассажира: Тургенева. Его крик "Спасите меня, я единственный сын у матери!" стал крылатой фразой. И сколько ни уверял потом Тургенев, что это фразу приписал ему злой на язык князь Вяземский, мало кто верил ему. Фраза звучала тем постыдней, что была неправдой: младший брат Тургенева к той поре умер, однако старший был жив и здоров. Но если бы только это, если бы только его стенания "Умереть таким молодым!" Авдотья Панаева любила вспоминать вот что: ее знакомый, бывший на том судне, рассказал ей, как "один молоденький пассажир был наказан капитаном парохода за то, что он, когда спустили лодку, чтобы первых свезти женщин и детей, толкал их, желая сесть раньше всех в лодку". И вот несколько лет спустя Панаева, придя с этим знакомым на концерт, решает познакомить его с Тургеневым. "Боже мой! — воскликнул мой гость, — да это тот самый молодой человек…"

Тургеневу всю жизнь придется спасать репутацию, доказывая недоброжелателям, что он не сбрасывал в воду женщин и детей, чтобы первым сесть в лодку. Да, ему пришлось выбросить из лодки Муму ради высокой своей цели — борьбы с отечественным произволом и угнетением. Но прошло 160 лет — и никому за это время не удалось сбросить "Муму" с корабля современности. 

 

См. также
Все материалы Культпросвета