Показать меню
Дом Пашкова
Мария Семёнова: Я приоткрыла дверь в этот мир, и воскликнула - а-а-ах!
Николай Рерих. Строят ладьи. 1903. ГМ Востока, Москва

Мария Семёнова: Я приоткрыла дверь в этот мир, и воскликнула - а-а-ах!

Классик отечественного фэнтези о мифах и легендах третьей планеты от Солнца, о полозновице и о школе лагерей

31 мая 2014 Игорь Зотов

Матерь «Волкодава» и мастер русского фэнтези Мария Семёнова написала титульную книгу популярной саги почти 20 лет назад - в 1995 году. В 2003-м цикл, казалось бы, свернулся, а нынешней весной вдруг появился роман "Волкодав. Мир по дороге". Его действие хронологически предваряет события первой книги. Питерская писательница рассказывает о чтении классиков и о влиянии мифа на современную жизнь, о том, для чего спустя 11 лет она вернулась к праистокам саги, и кто идёт на смену Волкодаву.

 

 

В.Васнецов. Песнь о вещем Олеге. Колонтитул. 1899

 

Помню, как несколько лет назад в "Школе злословия" вы достойно отражали "удары" Авдотьи Смирновой и Татьяны Толстой...

- Спасибо. После съёмок вышла смешная история. Если помните, в каком прикиде я там была (я запомнил черную майку - И.З.), – то для телевидения это совершенно нормально. Но потом я пошла на встречу в пафосный ресторан, и меня не впустили, сказали: "У нас тут место приличное!" Пришлось идти в пирожковую.

Ваша последняя по хронологии книга "Волкодав. Самоцветные горы" произвела впечатление финальной. Почему вы пошли вспять и написали книгу о молодом Волкодаве?

- Это произошло не вдруг. "Волкодав" - про то, как человек собирался совершить месть и погибнуть, потому что никакого будущего для себя не видел. Но помереть ему не дали, пришлось жить дальше. И тут он обнаружил, что на свете масса всего интересного - девушки, книги, которые можно научиться читать и много полезного вычитать. Он не просто забубённо идет к цели, за которой стенка и больше ничего. "Истовик-камень" и "Мир по дороге"  - о том, каким Волкодав пришёл в замок Людоеда в первой книге, и почему он был таким.

Продолжения не будет?

- Может быть, в каком-нибудь рассказе Волкодав и появится. Я на эту дверь замок с арбуз не вешаю, но и открывать пока не планирую. Меня распирает другой замысел. Захотелось изобрести персонаж того же калибра. Сейчас я собираю необходимые сведения, разрабатываю персонажей.

В каком мире это происходит?

- В том же, только на тысячу-другую лет раньше. После межпланетного столкновения. Там ещё вечная ночь, но она понемногу рассеивается. Царит зима, с ума сойти можно, но летом уже кое-какие оттепели. Народ большей частью сосредоточен по оазисам, рядом с горячими ключами - к ним сползлись и звери, и люди.

А что там с мифологией? Это будут первые люди на планете?

- Нет, далеко не первые, за ними уже тысячелетия. Там есть огромная империя, о которой ко времени Волкодава уже практически забыли. Катастрофа "вынесла" всю её сердцевину. Остались лишь выселки и земли, заселённые вольными варварами. В этом пограничье всё действие и разворачивается. А мифология - та же, по индоевропейскому образцу. В этом мире происходит то, о чём хранят память и современные мифологии - вселенская катастрофа. Жили боги. У Бога Грозы некто змееобразный утащил то ли невесту, то ли жену, тот рассердился и пошел её отбивать. А мир в связи с этими событиями стал развиваться динамичнее.

У мифа про змея и деву есть и другие – мирные толкования. Например, психоаналитическое: молодой воин отбивает у старого жену... И никакой вселенской катастрофы.

- Любую сказку можно истолковать и по Фрейду, и по Проппу, и по другим теориям. Но отголоски вселенской катастрофы ясно прочитываются в самых разных мифологиях.

Как в истории ковчега?

- Да, у древних греков людей и животных от потопа спасал сын Прометея.

Вы часто критикуете современное фэнтези. Говорите, что герои ведут себя не мифологически...

- Я отношусь критически не к жанру фэнтези в целом, а к тем его образчикам, что плохо написаны. Когда в книге обычные персонажи по воле автора начинают вести себя как герои мифа, получается маразм. В мифологических сказаниях описываются герои, запредельные для обыденной жизни, они не просто действуют за пределами морали и этики, они совершают жуткие поступки. И в "Волкодаве", и в моей новой работе меня интересуют люди: как они живут, как решают свои проблемы, как борются за добро и правду в их понимании. И лишь потом нечаянным образом выясняется, что их поступки влияют на все круги мироздания. Персонажи приводят в порядок свой маленький мир, а вскоре оказывается, что это здорово повлияло на порядок вещей всего мироздания. Они, по сути, оказываются помощниками богов, в которых верят. В новой книге тоже будет перекличка событий. Там и богам придётся круто, но они успеют позаботиться о своих смертных чадах. Ведь тот же Волкодав, он живёт своей жизнью. К нему не приходил мудрец с седой бородой, не вещал: "На тебе сошлись звёзды, иди, спасай мир!" Нет, он просто живёт, но живёт так, что постепенно привлекает к себе внимание свыше. И в итоге оказывается, что именно он - смертный помощник высших сил - стирает язву с лица мира.

На ваш взгляд, какими мифами живут наши современники?

- Каждый своим. Я уверена, что мои мифы, например, совершенно не пересекаются с вашими. Каждый из нас считает, что в мире есть какие-то закономерности. Для меня - одни, для вас - другие... Где-то они пересекаются, но далеко не во всём.

Но ведь в своей основе наши мифы ещё с тех времен, и точки пересечения у них как раз в древних мифологиях.

- В какой-то степени это так. Корни любой мифологической системы залегают на границе одушевлённого и неодушевлённого миров. Возьмите китайца и шведа, и покажите им красный цвет - их организмы слегка напрягутся. Покажите зеленый - слегка расслабятся. Но каждый народ делает из этого свои выводы, сообразные тому месту и антуражу, в котором он живёт. Да, самые глубокие корни у всех мифологий одни. Но затем начинаются расхождения.

Как вы думаете, отчего у вашего цикла нет в России стольких поклонников, как у толкиенского, по сути - чужого?

- Толкиен - как первый мужчина, первая любовь, первая собака у собачника! Были потом и лучше, но первый всегда запоминается... Толкиен появился, когда многие вообще не знали что такое фэнтези. Я, например, прочитала его книги, когда никаких переводов и в проекте не было. Случайно купила старую книгу с "Хоббитом" и "Властелином колец". Тогда мне понадобилось немалое внутреннее усилие понять, что книга может быть и такой... Я же выросла в соцреализме, а там, кроме легких отступлений вроде повестей Виталия Губарева, очень мало чего было... Когда я прочла первую книгу, поняла, что немедленно помру, если не узнаю, что дальше. Вечерами сидела в Публичной библиотеке и читала. Это была одна из двух художественных книг, которые я читала в Публичке. До тех пор я там изучала только специальную литературу. Я понимаю, какое впечатление Толкиен произвел на читателя. Не было ничего и вдруг... Он ведь и на Западе такое же впечатление произвел: народ бегал с плакатами "Фродо в президенты!"

Славянским фэнтези сегодня занимаетесь лишь вы и несколько ваших коллег. Способен ли этот жанр обрести популярность, сравнимую с толкиеновской?

- Я спокойно к этому отношусь, думаю, хватит уже нашей стране того, чтобы все и стройными рядами... Есть я, есть мои сподвижники реконструкторы, которых еще 20 лет назад не было. Что-то уже развилось и будет развиваться, появятся авторы, которые проведут свои исследования, влезут в вопрос, напишут хорошие книги.

Как православная церковь относится к тому, что вы и ваши сподвижники "рекламируете" языческую мифологию?

- Мне глубоко безразлично, как к этому отнесется любая общественная организация, будь то церковь, кришнаиты, или организация лесбиянок... А вдруг завтра придут к власти фашисты, и всё прихлопнут?  Пока этого не произошло, буду писать. Любая религия, когда читаешь про неё в книге, кажется в своих теоретических посылках прекрасным, благородным и светлым учением. Беги и вступай! А начинаешь изучать, что последователи этого учения вытворяли в реальной жизни... Что есть в мире более светлого, чем христианское учение? А вот, пожалуйста, - и европейская инквизиция, и русский раскол...

Не думаете ли вы, что разрушительное действие на мировые религии оказывают древние мифологии, от которых люди не в силах отказаться?

- На свете существуют не только дедушка Фрейд и дедушка Пропп, но и, например, Конрад Лоренц, нобелевский лауреат, основоположник этологии - науки о поведении животных. У него кроме популярных "Кольца Соломона" и "Человек находит друга", есть еще и замечательная книга под названием "Агрессия". Она завершается рассуждением об агрессии биологического вида homo sapiens. Примерно так: если однажды на земле появится некое запредельно прекрасное учение, и случится так, что все люди воспримут его, и оно распространится на весь мир, то неизбежно настанет момент, когда оно разделится на основную часть и на еретическую. И тогда начнётся непримиримая борьба, дойдёт до костров. Это к тому, что существует внутривидовая агрессивность самого человека, и если бы её не было, мы были бы стаей кефали.

Но ведь всякая агрессия на чём-то основывается. Я хочу сказать, что, вероятно мировые религии, какими бы светлыми и сильными они ни были, разрушаются под воздействием древнейших мифологий, таких, как, например, мифология рода...

- От богов природных стихий, от богов, персонифицирующих человеческие качества, никуда не денешься. Это те круги мироздания, в которые ты обязан вписаться. Языческая мифология и посвящена тому, как вписаться в эти круги и ритмы. Естественно, для того, чтобы плодится и размножаться. Мне кажется, если что и разрушает религии, то как раз почва, на которой растут корни мифологий, то есть внутреннее устройство самого человека. Агрессивность произрастает не из мифологий, она присуща нам, как биологическим существам. Это склонность решать проблемы, делая шаг вперёд. Приближение мужчины к женщине, которая ему понравилась - это тоже разновидность агрессии. Если бы мужчина не испытывал такого рода агрессии, она бы не побуждала его сделать шаг к женщине, и детей бы не было.

То есть цель, в конечном итоге, одна - размножение?

- Да. А если рядом появляется еще и противник, которому надо бы морду набить... Тут нет ничего печального: да, мы такие. Просто нужно осознавать свою природу...

Возможно ли ее изжить?

- Зачем? Вы что хотите самокастрироваться? Запретить себе думать, заковать свои руки в наручники?

Но ведь христианство в каком-то смысле к этому и призывает?

- Думаю, христианство тут совершенно ни при чём. Вот кто-то умный в противовес войне изобрел спортивные состязания. Там тоже морды бьют, и травмы получают, но это уже не война. Нам не избыть нашу человеческую природу, этак мы либо в медуз превратимся, либо в роботов. Боже упаси что-то избывать! Это нужно сознавать, применяться к своей природе и использовать её в мирных целях. Всё можно использовать и во зло, и во благо.

Известны ли вам примеры, когда люди осознавали это и старались избежать агрессии?

- Это есть в исторических хрониках. Сходятся две армии, но вопрос решают поединком своих богатырей. Потом кто-то предложил: зачем богатыри, у вас, мы слышали, есть превосходный певец, и у нас тоже. Пусть они и соревнуются, кто кого перепоёт. Или перепляшет. Люди во все времена понимали, что можно решать по-разному. В какой-то момент самые умные переходили к практическим действиям, и человечество добралось туда, куда оно добралось. Это не значит, что мы умнее наших предков. У нас и сегодня на государственном уровне принимаются решения, как в песочнице, когда трёхлетние дети письками меряются.

В вашем детстве какие книги вы особенно любили?

- Жюля Верна, Майн Рида, первые две про Тома Сойера. Сейчас же для меня писатель номер один на все времена - Джеймс Хэрриот. Настоящая книга - та, закрывая которую, ты понимаешь, что стала чуточку лучше, чем когда ее открыла. Книги Хэрриота - это многотомный заряд деятельного добра. Он пишет про животных не "ой, ты, мусипусечка!..". А так: ему звонят ему среди ночи, и он едет за 40 километров к больной собаке.

Книгу про лошадей "Полжизни за коня" вы писали под его влиянием?

- Нет, под влиянием лошадей! И ещё тех уникальных специалистов, с которыми я познакомилась, когда решила научиться ездить верхом. Так же и "Родная душа" написана: я занялась дрессировкой попавшей ко мне собаки - породы нет, а собака есть. Стала дрессировать, и поняла, что открыла новый мир. Лошадники - люди практических знаний, они не озабочены тем, чтобы изложить свой опыт и оставить его грядущим поколениям. А я начала им откручивать пуговицы, выкручивать руки, шантажом и запугиванием добывать из них истории. За кого-то я сама писала, потом это под фамилией рассказчика публиковалось, кого-то заставляла писать...

Вы перечитываете русскую классику?

- Нет. Когда меня стали публиковать, многие продвинутые люди советовали мне поработать над стилем. И мой родитель сказал: почитай-ка ты "Стихотворения в прозе" Тургенева. Где-то на середине книги я погибла, поняла, что с меня хватит. Меня отвратила личность пишущего. Во всех стихотворениях только и есть: я умру, какой ужас! Точно умру, кошмар! Непременно умру! Вместо того, чтобы жить, автор видит впереди только эту яму. Только её. Двести лет прошло, у классиков были совершенно другие проблемы, они совершенно по-другому их решали... Я считаю, что они представляют только исторический интерес.

Даже Чехов?

- Даже Чехов. Почему они стали классиками? С одной стороны, они решали проблемы на все времена, а с другой - очень злободневные. А мне интереснее понять, как к тем и к другим проблемам относятся мои современники. Трогательное отношение к классикам выливается в то, что у нас не замечают написанного сегодня. Когда я училась в школе, была классика, классика, классика. А зашуганная советская литература присутствовала очень косметически. Громадный фундамент классиков, а на нем несколько хилых, разрешённых советских писателей, которые писали исключительно в жанре соцреализма. Читать их было, как правило, совсем неинтересно... Потом вдруг оказалось, что у нас огромные пласты прекрасной современной литературы, которая достойна изучения в школах. Я несколько лет назад была в школе, и мне рассказали, что теперь там изучают - от души отлегло. Не только Тургенева, но и Гроссмана, и много кого ещё.

Кого из писателей советской эпохи вы любите?

- Ну, конечно, такую глыбу, как Высоцкий. Это очень своеобразная литература, но тем не менее... Чтобы писать своё, мне приходится перелопачивать очень много специальной литературы, так что читать особенно некогда. В своих юношеских литературных поползновениях я неоднократно напарывалась на язвительное отношение со стороны взрослых. Я ведь, как почти все, со стихов начинала... И часто слышала: тоже мне, Пушкин нашелся... Но ведь поэт обязан на Господа Бога равняться. Когда ему говорят: вот великая тень, а ты обречен всю жизнь суетиться, - это неприятно. Может быть, поэтому я немного фрондирую по поводу классики.

Вы назвали книги о Томе Сойере. Марк Твен был очень весёлый писатель, в его книгах много юмора. А вот про жанр фэнтези, включая и ваши романы, говорят, что его отличает полное отсутствие юмора, звериная серьезность.

- Да-да, хорошо помню, как стоя под окошком Бекки Тэтчер, Том собирается зачахнуть от любви, а тут на него хлынул целый поток воды... Да, в "Волкодаве" юмора не сильно много. Я выросла рядом с отцом, который в два года от рождения перенес полиомиелит, и никогда не знал, что такое бегать, прыгать, кататься на лыжах или велосипеде. При этом он воевал! И не писарем при штабе - разведчиком! Мальчишкой в 9 классе он знал немецкий язык, а кроме того, увлекался радиоделом. И в войну работал с рацией в городе Тихвине. По причине секретности, он 40 лет вообще не числился в списках, и только при Горбачеве его признали ветераном КГБ. К тому же, он был сыном врага народа, но выучился, стал доктором наук, профессором... Возможно, в мире и есть более блестящие умы, но таких, как отец, я лично не видала. Я это к тому, что чем более интеллектуально и духовно одарён человек, тем больше ему присуще чувство юмора. Моему отцу юмор был присущ в великолепном варианте: никто не умел лучше него пошутить над собственными физическими особенностями. От своей болезни он не отгораживался, не заслонялся. Как-то они с мамой поехали по Волге на пароходе, и вот он присылает мне письмо: сегодня все пошли на пешеходную экскурсию, а мы посидели в скверике, потому что один из нас все равно бы отстал... Единственный способ забороть страх - это смех. И вообще, смех - это лучшее средство изгоняющее страх и смерть. Смерть нужно посрамить. В русской традиции поминки никогда не были торжественно-траурным мероприятием. Напротив, народ на поминках хохотал впокатушку. О покойном вспоминали самые смешные и озорные случаи. Это же идет из недр человеческой природы. Хохотать изо всех сил, а потом еще, извините, и потрахаться. Это совершенно физиологический позыв, потому что дыру, проделанную смертью, нужно поскорее залатать, посадить в этой яме новую жизнь. Герой моей следующей книги так и будет себя вести. А у Волкодава, да, с чувством юмора туговато. Но он превозмогает свои несчастья тем, что понимает: в жизни можно ещё многому научиться. А это я уже взяла из опыта моего деда, который много лет просидел в лагере в Норильске. Вернувшись, он рассказывал, с какими людьми там познакомился, как выучил английский язык. С ним вместе сидели учёные мирового уровня, они рядом махали лопатами, строили железную дорогу Дудинка - Норильск. Читали таким же зекам лекции, от которых Оксфорд с Кембриджем сдохли бы от зависти. Волкодав в "Истовике-камне" сидит на каторге с подобными людьми. Выйдя оттуда, он знает половину языков своего мира, может цитировать по памяти классическую поэзию... Кстати, когда вышел "Истовик-камень", в издательство пришло письмо, - обратный адрес в нем длинный цифровой код, - в котором мне написали примерно так: Мария, сразу видно, ты человек непростой судьбы, если бы сама не сидела, ты бы так не написала... А я всего лишь использовала литературные источники и рассказы моего деда.

Вы достигли того уровня, когда можете писать, ни на что другое не отвлекаясь?

- Уровень приходит и уходит. Книжки ведь пишутся непредсказуемо. У меня как-то случились несколько лет застоя, когда медленно уходили мои родители. Меня так скрутило, что в какой-то момент я решила, что все свои книжки я уже написала... К тому же, я всегда могу подстраховаться переводами, не гнушаюсь поработать в соавторстве...

"Волкодав". Режиссёр Николай Лебедев

Восемь лет назад режиссер Николай Лебедев экранизировал "Волкодава", но вы остались недовольны результатом. Какого режиссера вы бы сами выбрали?

- Ничего не понимаю в режиссерах, но, может быть, того же Лебедева, - знакомый черт лучше незнакомого! Один и тот же режиссер в разных фильмах разный. Владимир Бортко снял когда-то гениальное "Собачье сердце". Потом он колебался, экранизировать "Тараса Бульбу" или наш с Андреем Константиновым "Меч мёртвых" и что-то собирался в нашей книжке менять. Потом он всё же решил снимать "Бульбу", и я облегченно вздохнула. Как-то среди ночи я случайно попала на середину его "Бульбы". Смотрела, корчилась, извивалась, - как хорошо, что боженька мимо пронёс! По-моему, он снял совершенно кошмарный фильм и по идейной направленности, и по тому, как сделан.

Вы употребляете в книгах множество старых, читателю часто не знакомых, русских слов. Берете пример с Солженицына?

- Словарь Даля - моя настольная книга, чуть не в каждой фразе им пользуюсь, и все больше прихожу к выводу, что собственного языка мы не знаем. У Солженицына в "Словаре языкового расширения" были свои цели: он хотел, чтобы эти слова снова вошли в обиход. Например, для английского языка слова "генерал" или "лейтенант" менее чужие, чем для русского; тоже не родные, но не слишком. Со скрипом можно допустить в англоязычном фэнтези генералов и лейтенантов. Но когда они лезут в фантастику, даже не в переводную, а написанную на русском!.. Когда в сценах с древними славянскими воинами употребляют слово "сэр"... Вот вам пример: едут у меня герои в санях. Там, где метель ещё не замела, они едут по следу, оставленному накануне. Как он называется? Сначала я написала "колея", а потом думаю: какая же это колея? Колея от слова "кол", "колесо", а у меня сани. Наверняка, было какое-то слово. Копалась в интернете, смотрела в словарях, и нашла - "полозновица" от "полозьев", от "полоза". Мне стало интересно, а кто-нибудь употреблял в литературе это слово? Погуглила, оказалось - Виктор Астафьев. И все-таки нужно чувство меры, чтобы язык оставался современным, чтобы читатель не лез за каждым словом в словарь. К тому же, находя кучу синонимов, имеющих отношение к старому быту, я стараюсь брать интуитивно понятные, или употреблённые не так, как употребляем его мы. Это же страшно интересно: читать текст, не заглядывая в словарь, но чувствуя дыхание той эпохи. Я хочу посоветоваться в издательстве, чтобы оставить такие слова вообще без сносок. Если читателю будет непонятно слово кувикла  - это старинный музыкальный инструмент, на которой играет персонаж, он поглядит в словаре. А не захочет, будет читать дальше.

Как вы относитесь к недавней моде на "вампирское" фэнтези?

- Никак. Я делю книги на хорошие и плохие, и если книга про вампиров, то для меня она не приобретает ни особой притягательности, ни особого отторжения. Если бы мне сказали: Семёнова, кранты, деваться некуда - ты пишешь про вампиров! - я напишу. Но это будут немножечко не те вампиры, которых вы ждете. Я влезу во всё, и те ещё будут вампиры! И про черепашек ниндзя напишу, не опустив планку. Всем кажется, что в отличие от научной фантастики, фэнтези писать просто. Хотя этот жанр требует знаний: история, этнография, антропология, оружиеведение, геральдика, нумизматика, историческое правоведение. Отличаются эти две разновидности фантастики только подбором наук. Был у меня зубодробительный случай в литобъединении. Дама принесла рассказ, все читают. Евангельская история: пришел благородный прогрессор учить землян, а те его на крест потащили. И там все время повторяются слова "четвертая планета от солнца, четвертая планета от солнца"... Я деликатно интересуюсь, а что это вы написали? Она: ну, это библейская история, только методами научной фантастики. Я спрашиваю: а земля от солнца которая планета? Дама призадумалась... Потом говорит: так вы считаете, мне на астрономию нужно подналечь? Я тихо свинтила...

Вообще же, это великое искусство - изобразить великое знание! Мне говорят: вы знаете скандинавские языки... А я их не знаю, просто, когда я ощущала необходимость их употребить, я шла в университет и терзала филологов. Но в сравнении со специалистами, я, конечно же, ничего не знаю. Я приоткрыла дверь в этот мир, и воскликнула: а-а-ах! Потом я передам это "а-а-ах!" читателю. Писательская фишка в том и заключается, чтобы понять, что есть миры, которых мы не знаем, и приоткрыть читателю дверь туда. А он, если захочет, войдёт. 

 

Все материалы Культпросвета