Показать меню
Ландшафт
На стыке рек

На стыке рек

О запасной столице родины, соседе Эдике, волжской петле для "Солнечного удара", жигулевской кругосветке и о том, где фарватер

16 октября 2014 Владимир Липилин

Говорят, глупо возвращаться в места, где ты прожил много лет и был по-настоящему счастлив. Но я это делаю. Каждый раз, как бываю в Самаре. Не из-за бунинского - и жизнь, которой мы все тогда  жили, не вернется уже вовеки. Это-то я отлично знаю. Просто приезжаем же мы иногда к людям, которые дороги. Выпить, потрепаться, вспомнить.

Квартиру и обязательно коммунальную, и именно вблизи Хлебной площади я искал себе тщательно. После того как окончив университет, услышал о себе в общем-то точные слова папы: «Делать он ничего не умел, поэтому стал журналистом». Мне захотелось «хлебнуть горя», «набить шишек», «испытать все на зуб» совсем как пролетарскому писателю Горькому. Самарский период его жизни, когда он, уподобляясь Гиляровскому, мотался по городу на извозчиках, добывая фактуру мелких происшествий, ваял театральные рецензии под псевдонимом Иегудиил Хламида и написал много живого, прошел в том же районе.

Это была классическая коммуналка. Гипсовый слепок лица какой-то гарпии, словно посмертная маска, встречал входящего. Черный ход вел во двор-колодец. Ошметки штукатурки, дранка. Лестница с коваными вензелями, велосипеды на стенах в длинном коридоре, абажур на кухне, у каждого свой стол. И прямо из кухни - чулан.

С балкона открывался вид на кусок железнодорожного моста через речку Самару. Немногим правее – элеватор и корпуса Жигулевского пивоваренного завода, что в ненастную погоду напоминали то ли средневековый замок с зубчатой башней, то ли тюрьму, и для первого были слишком уродливы, а для второй – неправдоподобно красивы. За ним Самара впадает в Волгу. По одной из местных легенд, тут и родился топоним города. Широкая, дерзкая Самара - утверждают, что в устье она полноводнее Волги, - встретив на пути великую реку, трепала ее за космы течений, таскала-истерила по бабьи, настаивала, мол, она - сама Ра.

Фото автора

Под крутым поросшим деревьями берегом, как колеблющийся кривоватый след от тележных колес, налитый дождями, шли к элеватору запасные пути. Рассказывали, рельсы уходили внутрь склона, в вагонетках через подземные ходы купцы доставляли в амбары товар с барж. В Великую отечественную, когда Самара считалась запасной столицей Родины, большая часть этих ходов была засыпана.

Бункер в городе строили не только генералиссимусу, но и его правой руке, товарищу Берии как раз тут, в районе Хлебной площади. Диггеры утверждали, будто спускались туда. Однажды мы забрались в примыкающие к бункеру ходы, по пояс затопленные. Мы баламутили воду броднями, какой-то шутник принес огромных тритонов и пустил по каналу. Когда фонари выхватывали их оранжевые пуза, жуть становилась осязаемой. Но в итоге то ли я диггеров неудачно выбрал, то ли и не диггеры они были вовсе, но до самого бункера мы тогда не дошли.

 

Вход в бункер Берии. © andyash | samaralife.com

Сегодня на Хлебке ведутся археологические раскопки. Вроде бы нашли фрагменты стен самой ранней крепости, сооруженной первым воеводой Засекиным в 1586 году. Официальная археология, правда, этот факт не подтверждает, но и не опровергает.

За углом, на пятачке улицы Крупской свернулось трамвайное кольцо. Большинство городских маршрутов оборачивались тут и шли обратно. Галоп их слышен был с утра и до полуночи. Когда выпадал снег – по-другому. Звук становился, как мягкий перестук колес в поезде сквозь ночную подушку.

После метелей по рельсам ходил смешной спецвагончик с исполинской щеткой впереди. И как поэтично назывался этот трамвайчик – метла. Вагоновожатую мы знали, называли ее хрупкой девушкой Верой, выходили с припозднившимися товарищами и бутылкой полусухого на пятак, ждали, когда она вернется, сделав круг. Потом забирались и ехали с Верой по городу. Вместо сидений какие-то ящики с инструментами. Мы открывали окна и вдыхали ночной свежевыпавший снег, который, хотя вода и была подо льдом, все равно и всегда нес в себе запах Волги. Наверное, это удивительно, но Самара, центральная, старинная ее часть, была почти не задета советской архитектурой. И весь этот модерн, шпили в ночи плыли по сторонам от нас, нечетко растекались теплом по глазам.

Открытка. Дом купца Курлина. По проекту А. Зеленко. 1903. © Георгий Владимирович Бичуров | oldsamara.samgtu.ru

Ключи от моей комнаты были у десятков людей, шатоломных, раненых в сердце и в голову всякими драмами, желающих, как говорили они, перегаситься. Мы придумывали там дурацкие, абсурдные сценарии, делали рекламную халтуру, смотрели кино. Один из нас уже лет пять его снимал. Клеил, переклеивал. Показывал нам на стареньком плеере корейском. Потом наступал обмен мнениями.

- Где конфликт? – получал от нас автор. – В твоем кино нет ничего настоящего.

Или:

- Ты, пожалуй, единственный на просторах родины человек, который опроверг народную мудрость, что талант не пропьешь.

Нам можно было так. Мы ж друзья.

Товарищ не обижался, глотал растворимый кофеек, держал паузу, давал сдачи:

- А откуда вы знаете, что живы? Может быть, вы уже давно умерли, и всё вам только кажется. Вы дураки все и ничего не понимаете. Надо не так жить. А вот как он (герой). Просто жить и работать. Быть благодарным за то, что есть. Не рвать душу, требуя от себя того, что тебе не дано. Перестать отравлять себя разглядыванием какого-то там внутреннего мира…

Мы любили тогда так называемое "другое кино": Йос Стеллинг, братья Каурисмяки. В городе был киноклуб «Ракурс» и бессменный его руководитель Михаил Яковлевич Куперберг. Знающий все и вся про кино с приставкой "арт", он был и сейчас является подарком для киноманов. Впрочем, иногда он включает эту свою вечную задумчивость, перебирает в себе что-то, как камушки. Не хочет говорить. Что вы скажете об этой картине? –  наседают после какой-нибудь премьеры щелкоперы. Куперберг задумывается и произносит: «Шедевр, но не более». Лекции Валерия Бондаренко в киноклубе или в Академии искусств – сами по себе театр и кино. Он поспорил с руководителем одной из самарских радиостанций, что сможет говорить о кино и о культуре двое суток с отвлечениями на естественные нужды. Пари было заключено на бумаге и заверено у нотариуса. Если Бондаренко проигрывал, ему грозило длительное рабство на радиостанции – вплоть до мытья полов. Итогом этого пари стала книга "48 часов Nostalgie".

Товарищ же мой снимал кино о дворнике, который работал на заводе ЦСКБ-Прогресс. На самом заводе не было запечатлено ни эпизода. Кроме разве того, где герой чистит снег у проходной, а мимо спешат, шаркают сотни засекреченных ног. Ноги людей, которые делают ракеты и запускают других людей в космос.

Остальные эпизоды – разговоры, рыбалки, быт. После мы поняли, что наслаиванием этих эпизодов он поднимал планку бытовых разговоров до уровня полета. Фильм так и не был закончен. Товарищ разбился на мотоцикле.

- Вон, Эдика сними, - говорил я ему.

- Ты ж знаешь, не люблю я романтизировать этот блатняк.

Дом со слонами. По проекту К. Головкина и В. Тепфера. 1908—1909. © onFoot.ru

Ближайший мой сосед Эдик имел пять ходок и лет 30 общего сроку. Правда, часто подпадал под амнистию. Он был изящный вор, так говорили.

В быту Эдик умел не замутнять свою речь. Изъяснялся на людях, а при дамах тем паче без мата и, боже упаси, фени. Впрочем, иногда бывала пенсия. Иногда - зарплата. Порой это даже совпадало. И тогда из заплечного мешка сыпалось.
Как-то он разогревал котлеты и тут же скручивал махру (все остальное, как он говорил, не брало, не папиросы - соски). Сковородка шипела, скворчала и щелкала. - Ша, паскуда! – цыкнул ей поддатый Эдик. Я сам видел, как сковородка умолкла.
Еще было у него с зоны завихрение ночью вскакивать и куда-то бежать. Чаще он со всего маху влетал в шифоньер, сползал по нему, просыпаясь.
Как-то у Эдика гостил моряк с Балтики. Видя, как он бьется едва ли не каждую ночь таблом о шкаф, сердобольный мужик открыл двери шифоньера. И вот в кромешной тьме Эдик влетает в шкаф, падает вместе с ним и никак не может вылезти. Моряк - помогать, а кончилось все равно мордобитием.
 

Куйбышев. Ульяновский спуск. 1978. © Георгий Владимирович Бичуров | oldsamara.samgtu.ru

Внешность Эдик носил, можно сказать, харизматичную. Синие, как у теленка, глаза, борода аккуратная, жирная, седая. Широкая черная полоса на лбу. Будто монтажер телепрограммы, пытаясь скрыть личность героя, промазал, и налепил полоску цензуры не совсем туда. Над полоской и зимой и летом - выгоревшая бандана.

Со временем он стал брать у меня в долг по мелочи. А много-то у меня самого не было. Возвращал с неизменной бутылкой «Жигулевского». Когда я отнекивался от бонуса, что-то такое делалось с его лицом. Множество каких-то безоговорочных доводов возникало в губных складках.

- Не возьмешь, не пойму, - очень спокойно, но металлически произносил он.

На стене у Эдика было фото. На фото папа и, между прочим, Блюхер. В обнимку.

В последнюю ходку был Эдик библиотекарем. Книг имел вдосталь. Вся мировая литература была в его ведении. Да впридачу еще газеты. Спустя время, стал Эдик за собой замечать, что сочиняет истории. Как-то ляпнул, что был знаком с Иосипом Броз Тито, рассказал в подробностях его любовную историю. К нему зачастили журналисты. Эдик вдруг понял, что болтовней можно очень даже неплохо жить. Журналистам нравились неправдоподобные истории. Когда какие-то из них и в самом деле работали, он ощущал себя королем. За встречу Эдик брал со служителя пера сперва по-божески: литр водки, кило сервелата. Но известность вскружила ему башку, и вдогонку Ленину с девушкой нагишом, он наколол на лбу «Раб КПСС». Начальство его затаскало, а он все отнекивался, говорил: извиняй, начальник, я Советскую власть не хаял, на лбу, мол, мое ремесло: работаю каменщиком, плотником, слесарем и стропальщиком.
За эти художества получил он еще три года.

Иногда поутру он врубал на всю катушку проигрыватель с Луи Армстронгом. Причем, чаще всего только припев, а когда припев заканчивался Эдик безошибочно возвращал иголку ровно на то же место. И так раз восемь кряду.

Жильцы нашей коммуналки с гневными, неумытыми лицами занимали очередь в ванну. И только почти прозрачная, ее можно было не заметить, пройти насквозь, балерина Влада радовалась.

- Какое чудесное утро.

- Особенно после ночной смены, - высовывалась из двери косматая голова соседа Виталика, который работал на заводе "Волгабурмаш" и делал долота для буровых установок. Когда он напивался, орал: я видел сердце земли.

Я стучал Эдику в дверь.

- Сдурел?

- А чего? Вот по случаю праздника решил взбодрить население.

- Это какой же праздник-то?

- Ты чо? Покров же. Престольный!

Куйбышев. Строительство речного вокзала. 1970. © Георгий Владимирович Бичуров | oldsamara.samgtu.ru

Работал он мотористом на одном из речных буксиров. Иногда осенью  я напрашивался "походить" с ним за бутылку «отравы» по большой воде.

Эдик будил меня в шесть, и мы шли с ним по улице Степана Разина до улицы Венцека, потом вниз, до гостиницы "Россия", к которой примыкал речной вокзал. Темно еще совсем, тихо. Волга показывалась в прорехе меж домов, как бок банки вишневого варенья. Темная, в стекле. И сердце обмирало почему-то. Так было всегда. И странно: вот ты же знал, что она там, много раз видел, но каждый раз удивлялся.

Буксир дрейфовал у шестого причала, внутри горел свет. Старик на удочку ловил бычков в керосиновых пятнах. Эдик заскакивал по трапу, кивал на меня, потом мне. Пустая река была чистая. Мы шли к деревне Подгоры забирать с пристани речной деревянный домик дебаркадер. Мигали бакены, волны от буксира делали живыми береговые огни на воде. Впереди был целый день. С листьями в воде и разноцветными, цыганскими юбками Жигулевских гор. И все качалось под ногами.

Фото автора

Если взглянуть на карту Самарской области или, например, поглядеть с верхотуры в новом фильме Михалкова на условную Волгу, то может показаться, что такую внушительную петлю, затяжку на рукаве реки сделал кто-то намеренно, специально, чтобы Самара стала городом на Волге. В действительности же, все не так. Петля эта огибает массив гор, которые составляют Самарскую Луку.

Впрочем, в Сызранском районе есть место, где эту петлю можно миновать, так впервые сделали, якобы, с челнами Стеньки Разина, чтобы сократить путь, забатрачив местных жителей перетащить их из Волги в реку Усу, которая потом в ту же Волгу и впадает. Место назвали Переволоки. И расстояние в том перешейке около двух километров. Местные жители и сегодня занимаются перевозкой лодок, катамаранов, катеров. Но уже туристических. Не для того, чтобы сократить путь, а чтобы сделать маршрут круговым. Он и называется там - Жигулевская кругосветка. Говорят, впервые и в одиночку на простой весельной лодке, ее совершил Ленин, будучи  в Самаре адвокатом. Но, конечно же, врут. Маршрут носит приличную категорию сложности.

 

Фото автора

Да дело-то и не в этом.

В конце 80-х один из моих старших коллег придумал легенду, будто по указу правительства совсем скоро спрямят к чертям собачим этот участок, пророют канал, и Волга перестанет течь вдоль Самары. А освободившиеся земли раздадут членам партии. Байку эту он не только придумал, но и опубликовал в "Самарской газете". Шквал звонков в редакцию едва не оборвал телефонные провода. Почему только членам партии? Остальные, что, не люди? На дворе стоял апрель, первое число.

С пристани Рождествено дебаркадер забирали прямо с лохматым псом. Тот никак не желал покидать свою будку на плавучей платформе. Всю зиму потом моряки и слесаря таскали ему еду и карамель в кармане. А он охранял скованные льдом речные трамваи. Людей, не пахнущих солярой, пес облаивал и презирал.

К вечеру мне уже давали порулить буксиром. А когда стало смеркаться, мужики вообще спустились в рубку. Даже капитан. Вдали за бакеном показался мощный сухогруз, я сжимал штурвал и орал:

- Где фарватер? Где фарватер?

- Че ж ты так кипишуешь-то? - высунул засаленного "краба" из трюма капитан. - Правь на пивзавод!

Открытка © Георгий Владимирович Бичуров | oldsamara.samgtu.ru

Потом была зимняя река, весенняя. Мы катали по ней на льдинах своих возлюбленных, на санках - детей. Волга текла и течет. Илья Репин, нашедший в Ширяевом буераке за пятнадцать верст от Самары своих бурлаков, представлял ее музыкальной пьесой, вроде "Камаринской" Глинки: Она начиналась заунывными мотивами тянущихся бесконечно линий до Углича, Ярославля, переходила в красивые мелодии в Плёсах, Чебоксарах, до Казани; волновалась, дробилась, уходила в бесконечные дали под Симбирском и, наконец, в Жигулях разразилась таким могучим трепаком, такой забирающей Камаринской, что мы сами невольно заплясали - глазами, руками, карандашами и готовы были пуститься вприсядку.

Семь долгих и прекрасных лет проживу я в коммуналке на стыке двух рек. Комнаты, моя и соседки балерины, достанутся моему другу, а потом уплывут и от него. После и Эдика тоже куда-то отселят. Его след пропадет. Но грусти и кручины по этому поводу у нас никакой. Ведь это же было - люди, приключения, посиделки за полночь и двухведерный самовар, что мы с товарищами растуганивали во дворе-колодце, тащили на площадь Революции и просто так, дурачась, поили всех чаем, предварительно плеснув туда коньяка.

Когда я приеду, мы непременно припремся на тот трамвайный пятачок. И минуты эти будут, как таблетки. Проедет трамвай, я дернусь.

- Показалось, Вера.

- Угу. А также любовь и разлука, - кивнет мне друг.

См. также
Места силы в Самаре

Места силы в Самаре

Поэтический путеводитель, эпизод 3. Галина Ермошина о заброшенном санатории на Красной Глинке, Леонид Гольденцвайг о бывшем горнолыжном комплексе там же

Все материалы Культпросвета