Показать меню
Художества
Живопись-судьба. Воспоминания
Николай Тужилин в студенчестве. 1950-е годы. Из семейного архива

Живопись-судьба. Воспоминания

О том, что удачный этюд наравне с хорошим человеком, и что в этих красках светит радость бытия

27 декабря 2016 Николай Тужилин

Критики говорят о Николае Терентьевиче, что можно роман написать, стоя у одной только его картины. Эти воспоминания выдающегося художника-реалиста – все равно что набросок такого романа, замечательная лапидарная проза. Они касаются не только жизни самого Тужилина, родившегося в 1930-м году, но и исчезновения крестьянской цивилизации, так же как в цикле Виктора Филимонова о доме и дороге Шукшина, который Культпро продолжит публиковать и в следующем году.

Рассказ художника о прожитом и созданном записан его дочерью Юлией Тужилиной весной 2016 года и публикуется впервые в виде небольшого фрагмента. "Это не просто очень хорошая живопись. Это живопись-судьба... Это мировоззрение, это выстраданное, предельно искреннее послание, обращенное к нам, современникам и свидетелям последней стадии социальной катастрофы русского крестьянского мира," – как о поразительном открытии пишет о живописи Тужилина искусствовед Елена Борисовна Мурина. Ее прекрасную статью мы также предлагаем вашему вниманию. Художественный мир Николая Тужилина, его краски и слова стали счастливым открытием и для Культпро. Радость и честь – представить их вам.

 

Николай Тужилин. Вечер в Калязине

 

Родился в деревне Крепость-Кондурча Куйбышевской области. На горе церковь. Под горой наш домик. Дом был на окраине крепости. Земляной вал, ров с водой. На одной стороне – наш дом, на другой – крепость. Крепость уже развалилась. Крепость Кондурча – часть ансамбля: от Астрахани до Чистополя каждые 50-100 километров стояли крепости – Ново-Закамская оборонительная линия. Современный Чистополь очень похож, такая же природа степная, лесная, как в Кондурче. Очень близкая по духу.

Отец – Терентий Николаевич (1893), крестьянин. Терентий воевал в первую мировую, был взят в плен, пять лет был в плену в Германии. Вернулся в другую страну. В колхоз отказался вступать. На фронт Великой отечественной не был призван по возрасту. Был призван на трудовой фронт, работал на авиазаводе Безымянка, где строили лучшие самолеты в то время. Мать – Анастасия Никифоровна (1894), семья – пять детей. Сестра старшая – Тоня, брат старший – Леонид, потом я – Николай, младший брат Александр, младшая сестра Рита.

Мой дедушка Герасим жил в маленьком домике у речки. Я приходил к нему, когда мне было лет пять. Он ловил рыбу. Ставил "морды" против течения, рыбешка туда заплывала, а обратно уже не могла выплыть.

 

Николай Тужилин. Плещеево озеро. 1989

 

В два года помню, как на голландке нарисовал отца на телеге с лошадью. И потом всех, кто приходил в дом, отец вел показывать этот рисунок. Отец очень гордился им. Я тогда, в два года, понял, что отцу очень нравится мой рисунок, и это чувство глубоко проросло во мне.

В три года помню, как отец посадил меня на колено и показал как рисовать лошадь. Лошадь он нарисовал с выставленной вперед и согнутой в колене не то правой, не то левой ногой. Я уже тогда подумал: ведь это как-то неестественно, нереалистично.

Мне два-три года. Мама с папой уехали на сенокос на Дуплышко за пять километров. Помню, как бежал я туда. Как не убежал в сторону? Не было конца удивлению мамы и папы, когда меня увидели. Навсегда запомнились спелые ягоды – более спелой земляники я уже не встречал. Ягоды до сих пор дают мне сил.

Едем с папой на телеге, вдали проезжает поезд, вагоны вижу размером со спичечный коробок, и так я думал, что вагоны такие маленькие, пока не оказался рядом с огромным вагоном.

Отец едет в Бугуруслан, продает лошадь, покупает жеребенка (налог платить за землю). Жеребенок станет лошадью, на ней зарабатывает. Потом плачет и продает, платит налог, покупает опять жеребенка. А чтобы вступить в колхоз, нужно было отдать лошадь и землю.

 

Николай Тужилин. Белая глина. 2001

 

Во всю избу был стан, мама мяла коноплю, пряла и ткала. Стирала, шила, топила баню, варила на семерых человек. Потом появился стан поменьше, на нем мама стегала одеяла на семью и на заказ.

Навеки осталось в памяти: год 38-й, сентябрь. Мне восемь лет, работаю на огороде, слышу раздирающий скрежет – это срывают железо с купола церкви.

Год 41-й, война, мне одиннадцать. На запад идут эшелоны с солдатами, на восток везут раненых. Зима. Привезли и к нам. Той зимой лошади, истощенные от голода, не держались на ногах – их подвязывали на веревках. Так они выживали до весны, до подножного корма – первой зеленой травки. А по такому случаю где-то нашли настоящих, крепких, красивых коней. Они запряжены были в возки, на возках ковры, разрисованные, как у Сурикова во "Взятии Снежного городка". Дуги нарядные, сбруя с бубенцами. И все на белом снегу – неотразимо красиво. То был праздник для нас среди тяжелого детства и будней войны. Теперь, когда я пишу даже обычный пейзаж, невольно привношу трагическое.  Драматизм России – тема многих моих работ.

 

Николай Тужилин. Перевязывающий раны. 1987

 

Война. Папу вместе с другими провожаем в обоз на лошадях. Сели на сани и поехали в Куйбышев – Безымянку, на военный завод.

Третий год война. Кроме травы уже год ничего не едим. На санках-салазках повез мешок зерновых отходов на мельницу – десять километров до мельницы. Мельник говорит: ложись на печку, утром разбужу, возьму пригоршню муки и поедешь. Метет поземка, дорогу занесло, постоянно сбиваюсь, измучился, дорога в гору, второй день совсем ничего не ел. В беспамятстве меня подобрал путник на лошади (лошадь чувствует дорогу).

1944-й. Толя, лучший друг, вместе с семьей уехал в Куйбышев. А летом он вернулся к бабушке и привез мне акварельные краски. "Рубль тридцать семь стоит," – Толя говорит. У меня-то за 15 копеек, а эти 1 рубль 37… "Мне надо идти, надо еще успеть ноги вымыть. Я ведь теперь сплю на белых простынях," – говорил Толя. И я подумал: все, потерял я друга, он теперь спит на белых простынях.

 

Николай Тужилин. Без названия. 1953

 

Рисовал акварельными красками. Помню один из первых рисунков – это было стадо коров. Потом мне с фронта двоюродный брат Саша Попов прислал рисунок, он нарисовал Александра Невского. Там слова были, я сейчас уже не помню – о героических наших предках. Саша погиб. Я с тех пор несколько раз сделал копию с его Александра Невского. Он нарисовал скрупулезно, до тончайших миллиметров все было прорисовано. А я уже тогда не мог так сделать, до мельчайших подробностей – взгляд какой-то более обобщенный.

Рисовал песочными акварелями, пятнадцать копеек стоили. Настоящие медовые краски – это я уже получил потом, после войны, по окончании семилетки в качестве премии за рисунки. Из школы все мои рисунки послали на областную выставку школьных работ. Меня наградили. Маму вызвали в райком, поздравили и вручили премию – акварельные краски – настоящие, медовые. Такие хорошие, что я не мог ими рисовать. Рисовал, как и раньше, теми песочными красками, а на эти поглядывал. Думал, когда научусь рисовать, тогда я буду медовыми, а сейчас буду песочными. Хранил-хранил я их и не сохранил. Куда-то они пропали.

Работал на элеваторе, рубили проволоку на гвозди, крыли крыши складов. Вдвоем с отцом поехали в Казахстан в 46-м году, был неурожай у нас в Куйбышевской области. По дороге ехали зимой в теплушке. В Петропавловске вышел, хотел по городу пойти, валенки сковало, как деревяшки, не сгибаются, нельзя идти, я вернулся. Что такое теплушка тогда была? Мы могли месяцами на какой-то железнодорожной станции торчать, пока нас отправят. И когда в Казахстан приехали, там уже было тепло. И вот на железнодорожной станции сидели женщины, лепешки продавали. Из белой муки! А у нас не было хлеба уже много лет. Вот началась жизнь. Потом вся семья к нам приехала. Работал на механическом заводе, в 9-м поселке. Там мы пробыли недолго, всего год, даже меньше. На другой год у нас в Куйбышевской области урожай, и мы вернулись. В 50-е провели электричество. Надо было видеть как радовался отец.

 

Николай Тужилин. Читающая. 1985. ГТГ, Москва

 

После семилетки уехал в Екатеринбург. Два года учился живописи у Н.С. Сазонова. В 53-м поступил в Ленинградское художественно-промышленное училище (бывшее Штиглица). Учился там два года, а на третьем году у меня украли стипендию, мне не на что было жить, я продал монографию Грабаря за пять рублей и уехал домой к родителям. И тогда я решил поступать в институт Репина. Только и думал о том, чтобы учиться там, где Репин и Суриков учились. Они были и остаются кумирами. А в молодости – особенно.

В 56-м году поступаю в Репина, экзамены сдаю. Смотрю, в списке живописцев меня нет, я – в списке графического факультета, хотя подавал на живописцев. На графическом факультете учусь два года, потом перехожу на живописный факультет, мастерская Иогансона, его ассистенты – Зайцев и Соколов.

Есть скромные художники. Таков был мой первый учитель Николай Степанович Сазонов. Хранил свои работы в дырявом дощаном тамбуре. Мне очень нравились его работы, а попросить подарить – стеснялся. И, наверное, все погибло, не сохранилось. Он стремился не отображать жизнь, а был в ней. Я мучительно стремлюсь к этому, хотя в жизни выброшен вон. Почему? Плохой характер. Потом у меня был преподаватель по рисунку Виктор Степанович. Он так убедительно говорил. И я попал в плен на десяток лет в ложную систему, оторванную от живого восприятия. А Сазонов был неразговорчивый, но душевный, чистый, с живым восприятием.

 

Николай Тужилин. Причал. Колокольня в Калязине. 1970

 

Дипломная работа – "Рыбаки. Поморы". Утвердили преддипломный эскиз. И я туда поехал. Белое море. Сел до Беломорска на поезд, потом пересел на траулер рыболовецкий. Впервые на море, впервые в шторм, впервые морская болезнь. Это немыслимые мучения – морская болезнь. Всю ночь мучился. К утру шторм прошел, мы пришвартовались. На душе светло, радостно, весело, легко. Уж так легко, я, как птичка, прям летаю. Прыгаю с одного траулера на другой, с одной бочки на другую и проваливаюсь… в красную икру. Счастливый. Провалился аж по пояс. Брюки все начисто. Хорошо, что у меня в мешке были запасные брюки. Переоделся, и надо бежать... я испортил целую бочку икры.

Потом я с поморами. Там, кроме них, были еще на корабле приезжие из России. Они меня никак не принимают. Вот склянка ночью, все выбегают. Селедку надо лопатой грести. Я вместе с ними выбежал и начинаю тоже лопатой грести. Они кричат: иди отсюда! Я думаю, что такое? Что мне делать-то? И это я буду у них нахлебником тут? Я тогда думаю: я деревенский, я не могу бросить. И как начал, как начал грести селедку эту, так что они все очень удивились. И потом, там у них рубка… а с нее капитан и все начальство смотрят, очень удивились и говорят: ну ты вовсю работаешь! А эти рыбаки – больше ни звуку. Приняли!

Ленинградская школа, наверное, повлияла на меня, хотя тянулся к московской школе. Ленинградская – более монохромная, московская – более цветная.  Хотя, если взять Сурикова, он учился в Ленинграде, а вот – цветовик. Да и Репин тоже. В 50-е годы – Кончаловский, Пластов. Они московские живописцы, это влекло. В 57-м году была выставка Кончаловского в Ленинграде – произвела большое впечатление.

С 57-го я начал участвовать в выставках. Был направлен в Ульяновский художественный фонд. Квартиру, предоставленную мне как молодому специалисту, захватили "правленцы", надо было судиться. Не стал. В 66-м уехал в Подмосковье, колхоз Ленина. Начались мытарства. Только в 1971 году стал членом Союза художников СССР.

 

Николай Тужилин, Михаил Иванов, Илларион Голицын. Музей Тампе, Флорида, 1991

 

Вот с Николаем Андроновым ездили в Америку, он – представитель "сурового стиля". Илларион Голицын, Михаил Иванов, Эдуард Браговский – они яркие представители последнего времени.

В 70-е годы хотел писать более цветно, более обобщенно. Это желание есть постоянно. Меня обвиняют в мрачноватости. Это так и есть. Но тот период цветной – все-таки он не глубокий у меня. Есть какая-то поверхностность. Что-то рядом с легкомыслием. Не хватает глубины. Сама живопись привела к этому. В портрете или в фигуре человеческой, например, это мое цветное не стало сутью, суть как-то в стороне оставалась. А требовалась глубокая плотная живопись. Это особенно я почувствовал, когда писал "Крестьянку". Лицо ее, такое доброе, настоящее русское, не терпело декоративности, какой-то предвзятости. Надо было писать прямо нутро ее. И это само по себе пришло в портрете: глубокое плотное видение. Я угадал ее, почувствовал: вот она – такая.

 

Николай Тужилин. Крестьянка. 1986

 

Правда, истина – к этому стремлюсь. Это нелегко, и это совсем не то, что переводят на холст по фотографии. Правда – противоположное. И ритм, и конструктивность, и композиция. Несущественное выбрасывается ради главного. Ради живописи упускается все, чтобы это стало живописью. Совпадение близких тонов и удаленных – противоположных. И... удержать, какая же мысль? Все вместе взятое – процесс, требующий титанических сил. Это как любовь. Один тон находит другой, притягивается. Художники (особенно теперь) стремятся изобретать. Я стремлюсь к откровению, и если появляется свечение – слава Богу. Стремление трепетно передать свет, или промозглость осенних сумерек, или холодное свечение заснеженных просторов – все это о земле, о людях, все изнутри. Это – ответственность.

70-е годы. Писал портрет жены, Вали. Заложил вроде все крепко и будто удачно. Но вот щека в натуре светится розоватым, а у меня на холсте – "крашено" как-то. Долго бился, смешивая разные красные с разными красками, и все не то... В отчаянии положил чистую, не смешивая ни с чем, умбру жженую и… с ума сошел, счастлив. Щека засветилась, и в тоне, и в цвете вошла точно. И светится, и розоватая. В холсте цвет умбры изменился, видится розоватым. Вот это люблю. Умбра жженая – краска темная, а в холсте среди найденного тона светится розовато-светлым.

 

Николай Тужилин. Переславль. 1987

 

В 70-е годы при работе над пейзажем была устремленность ввысь. Взгляд был обобщенный, эмоциональный (думал – орган поднимает нас в бесконечность). А как только начинал писать портрет, то конкретность приземляла, и пейзаж старался писать более плотно. Так в 80-е спустился с облаков на землю. Проселочные дороги, заскорузлые мужики - то, что близко моему живописному языку, что пережито, что дорого, что влечет. Внутренняя идея. То, что в этих красках светит, – любовь и радость бытия! – это из Ивана Бунина. Если бы можно было, я бы писал глиняные горшки одной глиной. Не люблю приглаженной красивости, потому живопись корява, как сама земля, со скрытой светоносностью.

Замысел художника связан с тем, каким человек родился, где родился, какие его принципы. Если он родился в городской квартире, где все удобства и так далее, это одно. А если он родился в деревенской избе, где завывает ветер, печку топят, это совершенно другое. И отец едет на лошади, и ребенок выбегает на дорогу, встречает отца радостно – это же мир! Вот это и есть природность. Мне нужна Россия лошадиная и даже лопатная. Я остался там, в лошадиной России. Машинное, компьютерное – какое-то чужое. Мой первый рисунок "Папа на лошади едет". Оттуда все. Я не видел никаких изображений, значит, дается от рождения Богом.

Август. Середина лета. Бревна сарая на солнце нагрелись. Прислонишься к горячему от солнца бревну щекой, и так хорошо, радостно на душе становится. Все детство пролетает в этот момент. На мгновение счастлив. Как хорошо быть на солнечном ласковом припеке.

 

Николай Тужилин. Николенькино детство. 1989

 

Март 2016. Вчера написал, как казалось мне, хороший "нашлепок" (этюд). А сегодня на этюде все вчерашнее опровергнуто, отброшено. Так и борюсь сам с собой, всю жизнь в поисках истины.

Прерывать творчество нельзя. Нельзя. Так со мной было в 90-е годы. Все сломалось, сломался я. Было тяжело видеть, как крепкий заскорузлый мужик становился слащавым лавочником. Видел как в дощатом сарае десяток мужиков зимой в мороз у электрорадиатора грелись, все они погибли, по одиночке погибли. И голод, и холод. Что такое холод? Вот во время войны в 43-м году мама меня послала в Нурлат к Марии Кошечкиной, которая задолжала маме денег. Я прицепился на подножку пассажирского. Мороз. А на скорости мороз еще хуже, еще сильнее, сквозит так! Это мог только 12-летний выдержать – пятьдесят километров. Я весь насквозь промерз, ничего не осталось во мне. Руки – уже не руки, ничего нет. Как только держался. Подошел поезд к остановке, сойти не могу, съехал вниз, скатился. Как только поезд отошел, на коленях, через рельсы, до вокзала на коленях дополз до печки, до голландки. Хорошо, что на вокзалах были печки горячие. Обнял я ее, милую голландку, и отходил. Долго. Отошел. Это потому, что молодой. А в другие годы не выдержал бы, конец мне был бы. Это годы победили. У Марии Кошечкиной взял я деньги и не помню, как обратно доехал. А раз не помню, значит, все благополучно.

 

Николай Тужилин. Сын. 2002

 

90-е годы. Сколько прекрасных, чистых, честных, преданных погибло. Именно они погибли. Появилась в газете статейка "Прощай, червонец". Красная десятирублевка уходила, с этим уходил социализм и моя жизнь. Голод, разруха, предательство, убийства на каждом шагу. Появилось новое слово "бомж", и гляди… каждого ждет эта судьба.

В 90-е годы прервалось творчество. Прервалось, и это – падение. Из этого падения никак не выбраться. Потому что, когда постоянная работа – это постоянный рост. Тогда искусство отвечает тем же – благодарностью, в конечном счете. Где-то что-то открывается. Что конкретно, даже трудно сказать. Постоянно как-то пересматриваешь подход к живописи, к этюдной работе. Этюд – это основа основ. Там все, в этюде. Все видно, кто ты. В нескольких этюдах ясен путь художника, его возможности, его ошибки, его взлеты, его падения. Удачный, глубокий этюд наравне с хорошим человеком. С хорошим этюдом общение, как с человеком, которого не хватает.

Само произведение имеет в окончательном виде форму, к которой пришел художник. А в картину он носит этюдами, как пчела – мед, носит этюды, этюды, этюды… В этюде есть и рисунок, и живопись. И он наполняет картину живой жизнью за счет того, что эта пчела – этюд. В этюде есть и цвет, и форма, и вот художник носит, и носит, и носит. Сколько он натаскает в эту картину этюдов, сколько там формы, сколько  живописи, цвета – это в конечном счете создает общую  форму картины. И вот художник наполняет, наполняет,  наполняет, ищет, отходит и приходит. И вот этот этюд получился. Там форма появилась какая-то живая, и эта живая этюдная форма изменяет форму и в картине. И обобщает и утверждает.

 

Николай Тужилин. Весна. 1979

 

Живу я на окраине Москвы, шагну через Кольцевую и уже в Подмосковье. Притягивают меня старые дома. На них отпечаток, налет времени. Они как-то определились, срослись с землей, они не чужие на этой земле, в них есть душа. Мне бесконечно дороги российские деревни с церковью на пригорке, не разрушенной чудом, вселяющей веру в святое, вечное. Она участница истории. И мне кажется иногда, что я тоже соучастник этого далекого. И еще я стараюсь не утратить искренность, которой мы так щедро были наделены в детстве. Время от меня уходит все дальше и дальше. Теперь я чужой в этой жизни.

 

Николай Тужилин на вернисаже. 2016

 

Собираюсь на этюд. Надеваю робу, шапку-ушанку, валенки. На правое плечо – этюдник, на левое – планшет, и пошел. Догоняют меня мальчишки и кричат мне.

- Дедушка, ты на войну?
- На войну миленькие, на войну…
Машут мне вслед ручонками.
Часа через два возвращаюсь. Малыши бегут навстречу и радостно кричат:
- Живой, живой!

Как же они радовались! Вот это награда в конце жизни моей. Радость их выше всех наград. Вот счастье! На один миг – счастье.

 

См. также
Все материалы Культпросвета